Главная
Новости
Фотоальбом
Форум
Гостевая
Карта сайта
Главная » Общество православных педагогов » Журнал «Просветитель» » «Просветитель» №3. Духовная культура и образование. »

27.07.2017 | В Екатеринбургском духовно-просветительском «Царский» состоялось заседание Совета общественно-государственного движения «Попечительство о народной трезвости».

17.07.2017 | Подводим итоги, намечаем перспективы

14.07.2017 | Царские Дни (16 июля 2017)

29.06.2017 | Руководитель отдела по утверждению трезвости протоиерей Игорь Бачинин побывал в палаточном лагере следопытов «Княжества»

- -

- -
Общество православных педагогов

- -  

«Убеждаясь и мыслью, и сердцем» ( из книги «Пристрастие»)

 

От редакции:Академик Б. В. Раушенбах - наш современник, который в полной мере испытал на себе влияние «государственного атеизма» и сумел остаться духовно свободным. В своей книге «Пристрастие» он делится размышлениями о роли религии в жизни общества и человека, о судь­бах Православия в современной России, оставаясь при этом последовательно научным в своей аргументации. Редакция публикует фрагмент из этой книги, в котором религиозность относит­ся автором к фундаментальным свойствам человеческого бытия.


У нас существует, да и всегда существовало не­сколько прямолинейное представление о том, кто такие материалисты, и кто такие идеа­листы. Но ведь есть еще большой класс ду­алистов, о котором почему-то совсем не упоминают. Дуалисты признают одинаково первичными и дух и ма­терию. Причем, двойственность эта как раз чаще все­го проявляется именно у ученых естественно-научного профиля, у физиков, например, и это вполне объяс­нимо. Потому что, чем больше погружаешься в физи­ческие проблемы, тем больше убеждаешься, что там чего-то не хватает. Поэтому ученые, пытавшиеся по­нять окружающий человека космос, у нас, к примеру, Циолковский, в Германии - Герман Оберт, считали себя дуалистами, полагая, что все одинаково важно, и мони­стический взгляд - что важно только одно или только другое, - является в известной мере упрощением. На самом же деле реальная картина сложней. Ведь дуа­лизм - необязательно вера или, лучше сказать, конфес­сия. Это просто признаки двух начал.

Однажды мне позвонил один крупный ученый - в области математики и механики, - и сказал, что тяже­ло переболел, лежал в больнице, много времени ока­залось для раздумий, он размышлял о том, о сем и при­шел к выводу, что Бог существует. Я, говорит, теперь стал верующим (а мы знакомы много лет, и он всегда был атеистом). Но это, говорит, не значит, что я буду ходить в церковь, я по-своему связан с Богом, и мне этого достаточно.

Так вот, у нас сейчас появился большой круг людей, ко­торые, признавая существование Бога, в церковь не ходят. То есть не собираются примыкать к определенной, кон­кретной конфессии - христианской, мусульманской, буд­дистской, - им достаточно знать то, что они знают, во что по-своему верят, не посещая храма, не соблюдая религи­озных обрядов. Это и есть тот самый дуализм, о котором я говорю. И он неожиданно широко распространяется.

Нас усердно учили, что материя первична, а все остальное вторично. А многие ученые все-таки считают, что такое утверждение - чепуха. Например, Сахаров - я часто ссылаюсь на него по этому поводу, потому что он был человеком исключительной честности и смелости и никогда не подделывался и не подстраивался, - Сахаров считал, что в мире существует нечто вне материи и ее за­конов, нечто, что отепляет мир. И добавлял: это чувство можно считать религиозным. Если понимать под рели­гией такое чувство, которое говорит об осмысленности мироздания, что мироздание - не случайное собрание молекул или еще чего-нибудь, а нечто, имеющее смысл, цель, то такого мнения придерживаются очень многие. Это довольно значительная прослойка, которая признает, что существует нечто, но в церковь не ходит и не стано­вится верующей в общепризнанном значении: следовать церковным обрядам или совершать намаз сколько поло­жено раз в день, и так далее.

Пытаясь понять происходящее, я стремлюсь смотреть на это как бы со стороны. Хочу быть не «внутри», а «сна­ружи», наблюдать как бы извне. Только так можно сохра­нить объективность при изучении любого феномена об­щественной жизни. Потому что как только примыкаешь к какой-либо партии, немедленно искажается представле­ние о целом. Я пытаюсь оставаться нейтральным во время анализа изучаемого явления, то есть быть как бы и веру­ющим и неверующим, и атеистом и религиозным челове­ком одновременно. Надо отрешиться от партийных при­страстий, и тогда можно смотреть на происходящее шире. И, становясь на такую точку зрения, я вижу, что очень большое количество людей - неожиданно большое для меня, - считает, что материя и ее законы не в состоянии объяснить всю сложность нашего мира. Они это поняли, но не сделали из этого обязательный вывод о необходи­мости посещать церкви, мечети, синагоги... Может быть, в этом проявляется своеобразие нашей страны с ее спец­ифической историей, может быть, это неизбежный этап при переходе к традиционной религиозности.

Возможно, в таком отношении к религии есть некото­рая парадоксальность, опять же глядя со стороны. Я го­ворил о некоторой отвлеченной религиозности, но когда заводишь речь о конфессиях, то есть делаешь следующий шаг и переходишь к тому, чтобы жить в церкви, в широ­ком смысле слова «жить» - в христианской, мусульман­ской, еврейской, в какой - не играет роли, когда пере­ходишь к конфессиям, то возникает вопрос о том, какая конфессия тебе наиболее подходяща. Это естественна Моя точка зрения, что конфессии рождаются вместе с на­родом и менять их не следует. Скажем, для России я не вижу иной подходящей конфессии, кроме православия. Почему? А потому, что у нас вся жизнь столетиями текла по-православному. Православие вошло не только в облик храмов, но и в язык, в поговорки, в народные приметы. Вся жизнь наша православна, даже у атеистов, которые придумали когда-то моральный кодекс коммуниста. «Вот тебе Бог, а вот - порог», - так сказать может только пра­вославный, потому что в красном углу избы висит икона. То есть этим духом настолько пронизаны наше сознание, даже подсознание, что я не вижу никакой другой конфес­сии для России, кроме православия.

В последние годы, поддаваясь отнюдь не похвально­му стрем лен ию во всем подражать Америке, у нас появи­лись христианские проповедники, выступающие перед многочисленными толпам и на стадионах и в других люд­ных местах. Все это глубоко чуждо русскому менталитету, для которого характерны не подобные сборища, а уеди­ненная беседа с духовным наставником, тихая сокровен­ная молитва, все то, что у нас называлось «индивидуаль­ным подходом», но никак не митинговые страсти.

Если следовать этой логике исторически сложившего­ся национального менталитета, то и у нас абсолютно про­тивоестественны проповедники на стадионах или, услов­но говоря, пританцовывающие священники. Нам следует оставаться православными.

Понятия о том, что хорошо и что плохо, мы усвоили с детства, и они кажутся нам естественными. А ведь это православные понятия, они внушались народу тысячу лет с момента крещения. Так что многие, даже не зная об этом, живут в православном мире, по православным понятиям. И конечно, ломать этот уклад было бы неестественно

Мне могли бы возразить, что понятия «хорошо» и «плохо» - у всех в равных делах, и православие здесь ни при чем. Это глубочайшее заблуждение. Когда еще Советский Союз дружил с Китаем, я заинтересовался этой страной и одолел всю переведенную тогда на русский язык китайскую средневековую литературу, несколько тысяч страниц-она тогда издавалась у нас в больших коли­чествах. Поначалу читал с большим трудом - «Речные за­води», «Сон в красном тереме», «Путешествие на Запад», «Троецарствие», - потому что сюжетное построение ро­манов очень непривычное, но не в этом дело. В китай­ской литературе, как и в любой другой, существует по­ложительный герой, который, естественно, совершает положительные, благородные поступки. Народ очень образно прозвал в романе «Речные заводи» такого героя «Благодатным дождем». А с нашей точки зрения, деяния его временами ужасны. Европеец сказал бы об этом кон­кретном герое, основываясь на некоторых его поступках, что он последний подонок и его надо вешать, а для китай­ца он - пример благородства. Значит, нельзя говорить, что человеческие понятия всюду одинаковы. Это чушь. Каждый народ имеет свои критерии. И, больше того, не­которые поступки, которые совершают положительные герои в наших романах и которые мы считаем благород­ными, с точки зрения китайца, средневекового китай­ца - поступки редкой подлости. Поэтому нельзя говорить о морали, общей для всех людей. Для примера приведу одну ситуацию из китайского романа. Полководец, кото­рый должен начать завтра решающее сражение, накану­не боя получает письмо о том, что его отец тяжело забо­лел. Полководец, конечно, герой в лучшем смысле этого

слова. Как он поступит, будучи европейцем? Он скажет, родина превыше всего, и - пусть со слезами на глазах, - возглавит армию и выполнит свой долг. Китаец скажет: родина - это хорошо, завтрашнее сражение очень важно, но заболел мой отец, я все бросаю и еду к нему.

Вот благородный поступок в европейском по­нятии и благородный - в китайском. Они прямо противоположны.

Это общие понятия о том, что хорошо и что плохо. Но я бы подытожил так: весь образ жизни в Китае таков, таковы представления о том, что хорошо, что плохо, что они заметно отличаются от наших. И правы и мы, и они. Можно жить в той системе и все будет хорошо получаться, а можно - в нашей, и с тем же успехом. Поэтому когда мы говорим о нашем «хорошо», то имеем в виду европейско-христианские ценности. Понимать, что такое добро и что такое зло, каждый будет по-своему. Русский - так, кита­ец - этак. Понимая, что есть добро и что есть зло, человек не всегда поступит по канонам праведности, но всегда бу­дет знать, когда поступает дурно с точки зрения принятых в его обществе правил. Вынужден, может быть, так посту­пать. Но это уже отдельный вопрос.

Все чаще людям в голову приходит мысль: не назрел ли синтез двух систем познания, религиозной и научной? Хотя я не стал бы разделять религиозное и научное миро­воззрения.  Я бы взял шире-логическое, в том числе и на­учное, и внелогическое, куда входит не только религия, но и искусство - разные грани мировоззрения. Так вот, если грубо рассуждать, очень грубо, то можно сказать, что они друг от друга не зависят. Одна половина мозга занимает­ся логической частью, другая - внелогической.  Это даже в какой-то мере разделено физиологически, на левое и правое полушария.  Одно включает логические знания, в том числе и науку, и речь, и так далее, другое занимается внелогическим познанием мира, там сосредоточены чув­ство красоты, поэзия, религия... Но это очень грубая схема. Мне не хотелось бы, чтобы так препарировали человека: вот левое, вот правое, и они совершенно не связаны. На самом же деле человек - это некое единство, и ему свой­ственно целостное понимание мира. И обе части одина­ково важны, и обе части одинаково дополняют друг друга, если можно так выразиться.

У Гомера есть пример взаимодействия логической и внелогической частей нашего сознания, я уже приводил его прежде. В «Илиаде» Гектор говорит об ожидающей его трагической судьбе:

...Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью, и сердцем.

Будет некогда день, и погибнет священная Троя...

Как видите, Гектор ведает и мыслью (основываясь на рациональном мышлении), и сердцем (опираясь на об­разные предчувствия). Для дальнейшей античной тради­ции характерно разделение «мнения», то есть того, что по­лучено посредством чувств, и «знания», имеющего своим источником разум. Для целостного же восприятия мира следует, что наука и религия не противоречат, а дополня­ют друг друга, точно так же, как искусство не противоречит науке, а дополняет человеческое восприятие мира. Наука изучает законы материального мира, что не является це­лью религии. Поэтому здесь не может возникнуть никаких конфликтов или недоразумений.

Казалось бы, чистая математика не имеет ко всему этому никакого отношения. Но на самом деле это не так. Математика по своей сути - чистая логика, и тем не ме­нее она знает такое внелогическое понятие, как «красота». Люди, занимающиеся математикой, знают, что нередко существует несколько доказательств какой-либо теоре­мы. Они все безупречно-правильны, но любой матема­тик выделит из них одно или два, отличающиеся особой красотой. Эта красота является ощущением того, какими тонкими логическими ходами, переплетением их и ча­сто неожиданными заимствованиями из других разде­лов математики получено доказательства  Многие особо ценят при этом не столько результат (содержание теоре­мы), сколько ее изящное доказательство. Поэтому нель­зя утверждать, что математика не эмоциональная часть мышления.

Я нарочно взял математику, ибо этим примером пы­таюсь показать, что все сплетено. И нельзя это разрывать. Конечно, для упрощения, рассуждая грубо, грубо модели­руя, мы делим в жизни: наука-искусство. Но это возможно только в самом первом приближении. То, что это неверно, доказывает, например, следующее: вот я говорил, что ма­тематика красива, так? Но, с другой стороны, и религия -это логика.

Религиозные переживания - о них можно говорить отдельно и говорить очень много. Это сфера эмоцио­нального. Но существует ведь и богословие, совершен­ное логическое построение наподобие философских си­стем - суховатое, строгое, как математика; оно держится на логике, вспомним хотя бы великих западных католи­ческих схоластов. Это же настоящие ученые! Богословие как бы оппозиция религиозному переживанию, сухая ма­терия, которой могут заниматься и атеисты. Да, атеисты могут прекрасно заниматься богословием, ведь в нем есть некая система аксиом, система канонов, из которых логически выводится все остальное. Поэтому, несколько утрируя, Можно утверждать, что богословием способен заниматься даже человек неверующий, например искус­ствовед, комментируя богословское содержание икон.

Существование логически строгого богословия на­ряду с глубоко интимным религиозным переживанием и красота сухих математических доказательств свидетель­ствуют, что на самом деле разрыва нет, что есть целостное восприятие мира. Но если рассуждать приближенно, по­вторяю, очень грубо, то, конечно, есть и логическое - это наука, и внелогическое - это искусство, этика, религия и прочее.

Именно логически я подошел к существованию «гена религиозности», как в свое время математически показал, что понятие Троицы безупречно, я как бы «вычислил» этот «ген» из наблюдения за происходящими явлениями.


* * *

Начнем с того, что никого не удивляет, если некий че­ловек имеет способности к рисованию, а через некото­рое время из него вырастает крупный художник. Никого не удивляет, если из музыкально одаренного ребенка формируется замечательный музыкант. Больше того, мы знаем, что иногда это передается потомству: есть целое семейство художников Брейгелей, писателей Дюма, ком­позиторов Бахов, Штраусов и так далее. Иногда это проявляется через поколение, иногда через два поколения.

Если проявляются определенные способности та­кого рода, то почему не может проявиться способность к религиозному чувству? Это ведь тоже своего рода одаренность.

Обратите внимание, что. как правило, способных лю­дей не так много. Хорошо, если в школе, в одном классе, есть два-три ученика, преуспевающих, например, в ри­совании. То есть их всегда какое-то ограниченное число. Вероятно, столь же невелико и число учеников с явно вы­раженными музыкальными способностями или артистическим талантом. Но тогда естественно предположить. что таково же будет и число детей, обладающих способностью к религиозным переживаниям, тоже своего рода творчеству.

По моим подсчетам, у нас людей с ярко выраженной способностью к религиозному переживанию всего 10-15 процентов от общей массы. Примерно столько же. сколь­ко способных к какому-либо искусству учеников в классе. Такое процентное соотношение совпадает и с Западом: я беседовал однажды с пастором из Германии, оценивая количество глубоко верующих в его церкви, и мы сошлись в том. что число их примерно одинаково и у нас. и у них. Десять-пятнадцать процентов.

Как же ведут себя остальные 85-90% людей? Ответ прост: так, как принято в обществе. На Западе они посе­щают церковь, «когда положено» (в праздники); посещая церковь, постепенно приобщаются к вере, многие стано­вятся искренне верующими, точно так же. как и не наде­ленный особыми музыкальными способностями человек может стать любителем и ценителем музыки, если его с детства регулярно водили в филармонию.

У нас эти 85-90% людей просто не посещали церковь, поскольку это было опасно для служебной карьеры и ка­залось многим чем-то свидетельствующим об их «темно­те». В церковь ходили только те, кто без этого не мог жить.

Это обстоятельство не ускользнуло от внимания за­падных священников. Один из них, посетивший нас во времена воинствующего атеизма, побывал в маленьких, не парадных храмах - именно этого он и хотел, - и был поражен. Он признался: первый раз в его практике ему удалось увидеть, что все, стоящие в храме, истинно веру­ющие люди. Он определил это по их глазам. В своей церк­ви, на Западе, ему приходилось видеть таких людей тоже, но это были единицы в массе относительно равнодушных прихожан.

Так вот, люди с такой ярко выраженной способностью и потребностью к религиозным чувствам могут переда­вать их по наследству. Чтобы придать этому утверждению современную форму, я и ввел понятие «гена религиоз­ности», поскольку, по современным воззрениям, наслед­ственностью управляют гены. В этом наименовании есть, конечно, элемент условности.

То обстоятельство, что и на Западе, и во времена ате­изма у нас процент глубоко верующих был одинаков, тоже свидетельствует о «генном» характере этого феномена. Когда такая способность передается по наследству, то вовсе не обязательно отец передает ее сыну, ген этот спосо­бен проявиться и через два. и через три поколения, в традиционно атеистической семье он может проявиться у правнучки от известной своей набожностью прабабушки. Как и все другие способности - к музыке, к рисованию, к сцене...

* * *

Известно, что наследственно закрепляется только то. что в общем-то, важно. Идет некий естественный отбор важных признаков. Я пытался показать в свое время, что религиозное чувство было очень важно в далекой древ­ности. И тут надо пояснить, что я подразумеваю под ре­лигиозным чувством. Это ощущение человеком своей сопричастности грандиозным космическим процессам. Человек, который просто не знает, как ученый, что есть га­лактики, а который чувствует, именно чувствует, не пони­мая этого, может быть, даже не умея писать, но чувству­ет, что Вселенная как-то в нем отражается, - такой человек может подсознательно реагировать на эти, идущие в окру­жающем его близком или далеком космосе, процессы и в результате как бы знать больше, чем это дает логика.

Приведу простейший пример: биологам известно, что многие животные «знают», какой будет предстоящая зима, и соответственно готовят запасы корма. Ведь оче­видно, что они «знают» это на внелогическом уровне, при­чем «знают» то, что недоступно нашим ученым с их ком­пьютерами. Далее. Многие животные заранее покидают места, где может разразиться катастрофа. Наблюдение такого рода хорошо известны. Нет сомнения, что и перво­бытный человек должен был обладать такими способно­стями, ведь они были жизненно необходимы.

Древний человек, ощущая все это, в отличие от жи­вотных пытался ловить свои ощущения и сообщить о них другим членам племени. В этот момент он как бы пере­водил словами свои ощущения, что в полном объеме, конечно, невозможно. Отражавшиеся в его подсознании космические процессы он был вынужден истолковать как ощущаемое им действие неких Высших Сил, управ­ляющих Вселенной. Иногда он утверждал (наподобие древних китайцев), что такова «воля Неба», иногда - что души предков требуют того-то, иногда - что боги указы­вают на необходимость таких-то действий. И если этот человек правильно чувствовал, что полезно и что вред­но для его собратьев сегодня, если он хорошо ощущал грядущее, то он становился очень полезным для своего племени. Такие способности должны были закрепляться в процессе борьбы за существование и передаваться по наследству. Конечно, не все члены первобытной общины в равной степени обладали этой чувствительностью, и в итоге особо чувствительные становились во главе пле­мени, становились шаманами, знахарями и прочее. Они и дали впоследствии те современные 10-15% людей, об­ладающих повышенной способностью к религиозным переживаниям.

* * *

Сегодня имевшейся в прошлом у людей способности руководствоваться внелогическими «знаниями» в том же объеме, который существовал раньше, практически нет. Она пала под напором новых жизненных условий, кото­рые называют «цивилизацией»; человек уже не чувству­ет себя элементом Космоса, он скорее житель города N. живущий на улице NN. Это во многих отношениях потеря. которая в известной мере восполняется сегодня религиоз­ной жизнью, возвращающей нас к Исходному.

У нас этот процесс возвращения к Исходному проте­кает болезненно. Не следует забывать, что живущие сей­час поколения выросли в условиях воинствующего атеиз­ма, который не ограничивался пропагандой своей точки зрения (как это происходит в цивилизованном мире), а. ощущая свое бессилие, включил на полную мощность ап­парат государственного принуждения. Запрещалось все. Церковь, оплот Веры, лишили многого, даже возможно­сти делать то. что требует ее учение. - творить милосер­дие. Один современный архиерей горько заметил, что мы были единственной страной, где закон запрещал творить добро. Если еще учесть, что любую форму проповеди ре­лигиозного характера вне стен церковного храма пре­следовали в уголовном порядке, то. казалось бы. должен был воцариться «научный» атеизм. Но едва люди получи­ли свободу, как стало очевидным, что расстрелы, костры из икон, разрушение церквей, преследование религии и верующих, повсеместная пропаганда атеизма в школах, в университетах марксизма-ленинизма так ничего и не дали. Значит, религия имеет какие-то очень глубокие кор­ни и не является заблуждением, с которым легко могут справиться власть, наука, школа.

Размышлениями над «геном религиозности» я занял­ся лет десять-пятнадцать назад, а что касается конфессио­нальной жизни, жизни церкви, меня подтолкнула на это, как ни странно, работа с космосом.

Надо сказать в виде отступления, что я всегда «бо­лею» за слабую команду. Раньше, когда не было телеви­дения, ездил на стадион на футбольные матчи, вместе со всеми орал, размахивал руками - в общем, все было нормально. Но почти всегда «болел» за слабую команду. Сочувствие слабой команде и взяло верх в моем первона­чальном отношении к православию.

Как известно, после первых космических запусков происходили регулярные приемы в Кремле. На самом высоком уровне, конечно. Это потом запуски стали по­вседневностью, а тогда они праздновались необычайно торжественно, державно. Приглашались и представите­ли всех существующих в нашей стране религиозных кон­фессий. И вот я обратил внимание, что столик, за кото­рым становились наши пастыри (а приемы проходили а 1а fourchette). находился как бы в «санитарной зоне». И ни­кто не переступал невидимой черты, ограничивающей эту зону. То есть они оставались как бы в сфере отчуждения, в стерильном одиночестве. Стыдно было за наших генера­лов, партийных боссов и других приглашенных, которые боялись подойти к священникам, оказаться в сомнитель­ной ситуации. И, пожалуй, именно из чувства протеста -невыносимо видеть такую невоспитанность! - я пересе­кал границу «санитарной зоны», становился рядом с ними и беседовал. Таким образом я вступил в живой контакт с православной церковью, а так как я увлекался иконопи­сью, работал над книгой об иконах и не хотел, чтобы она была богословски безграмотной, я попросил, чтобы меня познакомили с ректором духовной академии, и он помог мне с консультациями...

Это одна линия. Другая - связана с празднованием 1000-летия крещения Руси. В ожидании этого праздно­вания я с интересом ждал появления в печати каких-либо статей на эту тему, но, к своему удивлению, не нашел ниче­го, если не считать серии поразительно глупых атеистических статей в «Комсомольской правде», в которых авторы (несмотря на свои ученые звания) демонстрировали яв­ную некомпетентность. Естественно, хотелось прочитать в прессе достойную отповедь им. но все гуманитарии мол­чали. И я опять, в одиночестве, как в свое время в Кремле, «пересек невидимую границу» и опубликовал в журнале «Коммунист» (это было. ох. как нелегко!) за год до юби­лея статью, смысл которой звучал примерно так: «Слава Богу, что нас в свое время крестили!» Ее появление вызва­ло скандал в стане воинствующих атеистов, она была не­сколько раз перепечатана в нашей стране, опубликована во многих других странах, и я был очень рад ее неожидан­но большому влиянию на складывавшееся общественное мнение. Естественно, появление в печати такой статьи еще более сблизило меня с Церковью.

Следующим этапом была ликвидация элементарной богословской безграмотности, прежде всего в связи с из­учением иконописи. В результате появились мои работы о Троице и по некоторым вопросам богословия иконопочитания. Но все это вовсе не означало, что во мне проснулся, скажем, «ген религиозности». Наоборот, я. к сожалению, таким геном, видимо, не обладаю. Как, впрочем, и ге­ном художника или искусствоведа, хотя и занимаюсь из­учением искусства. Вероятно, мне мешает это не владение «художественным геном», умением не только логически беспристрастно комментировать художественное произ­ведение, но и на внелогическом уровне чувствовать его красоту и глубину. Я, к сожалению, не могу отличить хоро­шей картины от плохой. Разумеется, я обладаю чувством красоты, но не в той мере, в какой владеют художники. И, значит, живу более бедной жизнью, чем люди, которые не только занимаются искусством, но и прекрасно его ощу­щают... То, чем занимаюсь я,- это красота логического по­строения. А в искусстве главное- внелогически красивое, и надо уметь это естественно красивое отличить от под­делки, что не всем доступно. Этим владеют истинные ху­дожники, причем блестяще. Я не умею. Это мне мешает. А может быть, в чем-то и помогает: так легче оставаться бес­пристрастным. Это касается и «гена религиозности».

Я уже отмечал, что эмоциональная настроенность тес­но связана с культурой, и в результате этой связи, каче­ства, если можно так выразиться, этой связи, может полу­читься или исламский фундаменталист, или тихий старец, который кормит птичек, на манер Франциска Ассизского. Нов принципе религиозное чувство неагрессивно, не не­сет никакого враждебного начала по отношению к другим конфессиям и к другим людям. Наряду с проявлениями фундаментализма возникают фигуры, подобные Сергию Радонежскому или Франциску Ассизскому. Но такие пра­ведники - единицы, они обладают, с одной стороны, же­лезной волей, пониманием высоких задач, стоящих перед обществом, а с другой - очень мягкой натурой, натурой альтруистического склада, терпимостью, всепрощени­ем, пониманием собственного несовершенства. И хотя их число мало, именно они служат для нас идеалом, к кото­рому надо стремиться. Но, как всякий идеал, это остается идеалом. Я не верю во всепрощенческую идиллию. Если десять-пятнадцать процентов истинно верующих станут поводырями и будут внедрять в жизнь подобную идею, то они послужат примером, и многие последуют за ними по мере своих возможностей. Но реальная жизнь, к сожа-лению, показывает, что человек праведный живет плохо и бедно, а проходимец в земной жизни процветает. И так было всегда. Поэтому я не вижу здесь особых перспектив. Люди все-таки прагматики, и нужно просто создать ат­мосферу, в которой достойное поведение будет особо це­ниться обществом, хотя, как это ни парадоксально, то. что делают все. не может быть «безнравственным». Оно будет безнравственным по существу, но не в понимании этих людей. И это. безусловно. Сейчас, например, все в той или иной мере воруют, поэтому воровство кажется чем-то простительным. Изменить подобный низкий стереотип можно, только изменив соответствующие условия жиз­ни - чтобы воровство перестало быть необходимостью. Тогда привлекут внимание и высокие примеры достой­ного поведения. И. может быть, что-нибудь получится. Но невозможно, чтобы все стали равными преподобно­му Сергию, хотя в наше сложное время общероссийский подвижник, аналогичный преподобному Сергию, был бы очень нужен.

Сейчас в церковной жизни идут некие непростые про­цессы. С одной стороны, возвращение к древним ценно­стям, и это. безусловно, хорошо. Если только это действи­тельно ценности. А с другой стороны, очень плохо, если это мода. Нынче церковь, к сожалению, это то, что модно. Многие из тех, кто сейчас посещает храм, люди, просто ду­мающие, что так принято. Если это не сопровождается вну­тренним чувством, внутренней потребностью, то это фор­мальное «отбывание номера», который стал модным. А мода абсолютно противопоказана всякой религии. Мода рождает суррогаты, и очень опасные. И я считаю, что на­шей Церкви сейчас грозит опасность быть просто модной. Ведь мода - это то, что проходит, потом двадцать лет бу­дет модно не ходить в церковь. Как юбки - сейчас модны короткие, потом модны длинные, и тогда их меняют. И дай Бог, чтобы эти люди, которые пришли в церковь из моды, стали там общаться с хорошим священником, чтобы, как говорили раньше, перековаться, чтобы через два-три года Церковь стала для них потребностью, а не модой.

Другая опасность для нашей Церкви состоит в том, что она чрезвычайно расширилась. Открыто много храмов, все это хорошо, но одновременно приводит к ускоренной подготовке, а значит - к падению уровня священников и, в результате, общего состояния Церкви. То есть появляется ряд негативных моментов.

Очень часто говорят о не всегда разумном отношении церковных властей к бесценному культурному наследию нашего народа. Иногда, отстаивая свои, в общем, закон­ные права, представители Церкви ведут себя вызывающе, разрушая созданное веками представление о священнике, как о мягком и добром человеке. Даже если такие случаи немногочисленны, молва о них распространяется мгно­венно. Кроме того, весьма прискорбно, что современная Церковь (возможно, следуя давним традициям сначала «императорской», а потом и «советской» церкви) далеко не всегда реагирует на животрепещущие проблемы, вол­нующие народ: не осуждает сегодня решительным обра­зом всеобщую коррупцию и воровство, процветающие у нас. не осуждает противоестественную, сравнительно с Западом, разницу между богатыми и бедными, что тоже не способствует росту ее авторитета. Все это бросает тень на Церковь, отрицательно влияет на интеллигенцию, ко­торая тогда, когда это было опасно, помогала Церкви, а сейчас начинает от нее отходить. Мне кажется, что Церкви следует проанализировать такие явления, какими бы ма­лочисленными они сегодня не были.

Для выражения необъятной Божьей Милости люди изобрели когда-то слово «любовь». Любовь - понятие широкое. Любовь охватывает все, и лучше всего об этом сказано в послании апостола Павла коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая или кимвал бряцающий. Если имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею вся­кое познание и всю веру, так что могу и горы перестав­лять, а не имею любви - то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, - нет мне в том никакой пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не пре­возносится, не гордится; не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего на­деется, все переносит. Любовь никогда не престает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится...» (1 Кор. 13, 1-8).

Это поучение прекрасно само по себе, но мне оно показалось важным еще и в другом отношении. Павел фактически указал на то, чего люди часто не замечают: настоящее религиозное чувство, которое тут явно под­разумевается, не требует доказательств. Примитивный атеизм, который у нас проповедовался, говорил: наука доказывает то, наука доказывает се. Но помилуйте, если я влюбился в девушку, что наука доказывает?..

Честертон, сказавший в биографии Франциска Ассизского, что «вера... подобна не теории, а влюбленно­сти», прав: влюбленность - чувство другого класса. Это внелогическое чувство, чувство как бы из другого полу­шария мозга... И если вера - это влюбленность, то она не поддается никаким логическим обоснованиям. Ее нельзя логически и опровергнуть. То есть, если я люблю девуш­ку, то что бы ни говорили мне родители - что она стер­ва, что я буду с нею несчастен, приводя соответствующие доказательства, всякие доходы и расходы, и рост, и вес, и еще что-нибудь, - на все это влюбленному наплевать. Никакие, казалось бы, научно безупречные доводы не мо­гут опровергнуть влюбленности, и это надо понять. Все, что касается веры-влюбленности, неподвластно логике. Именно поэтому атеистическая пропаганда, которая ста­вила своей целью научное опровержение религии, позор­но провалилась.

Еще Флоренский обратил внимание, что особенно­стью православия, в отличие от других христианских конфессий, является опора на любовь в самом широком смысле этого слова. И как хотелось бы. чтобы эта любовь, свойственная православному менталитету, проявилась в нашей сегодняшней жизни с ее беспределом, преступно­стью, забвением высоких нравственных начал.

-



Старый стиль 5Август пятница Новый стиль) 18Август Седмица 11-я по Пятидесятнице. Глас 1. Успенский пост. Монастырский устав: cухоядение (хлеб, овощи, фрукты). Совершается служба на шестьПредпразднство Преображения Господня. Cовершается служба, не отмеченная в Типиконе никаким знакомМч. Евсигния (362). Сщмчч. Анфира (236) и Фавия (250), пап Римских. Мч. Понтия Римлянина (ок. 257). Прав. Нонны, матери св. Григория Богослова (374). Прп. Иова Ущельского (1628). Мчч. Кантидия, Кантидиана и Сивела, в Египте (IV). Сщмч. Стефана пресвитера (1918). Мцц. Евдокии, Дарии, Дарии и Марии (1919). Сщмч. Симона, еп. Уфимского (1921). Сщмч. Иоанна диакона (1939). Евангельские Чтения2 Кор., 177 зач., IV, 13-18. Мф., 100 зач., XXIV, 27-33, 42-51, и за субботу (под зачало): 1 Кор., 123 зач., I, 3-9. Мф., 78 зач., XIX, 3-12. Святитель Феофан Затворник. Мысли на каждый день года Свт. Феофан (Говоров), Затворник Вышенский (2 Кор. 4, 13-13; Мф. 24, 27-33. 42-51). "Бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет". Если б это помнилось, не было бы и грешников, а между тем не помнится, хоть и всякий знает, что это несомненно верно. Даже подвижники, самые строгие, и те не сильны были свободно держать память об этом, а ухитрялись прикреплять ее к сознанию так, чтобы она не отходила: кто гроб держал в келлии, кто упрашивал сотоварищей своих по подвигу спрашивать о гробе и могиле, кто держал картинки смерти и суда, кто еще как. Не касается души смерть, она и не помнит ее. Но всячески, не может же не касаться души то, что тотчас следует за смертью; уж об этом то она не может не иметь заботы, так как тут решение ее участи на веки вечные. Отчего же этого-то она не помнит? Сама себя обманывает, что не скоро и что, авось, как-нибудь дело пройдет не худо для нас. Горькая! То уж несомненно, что которая душа держит такие мысли, та нерадива и поблажает себе, так как же думать, чтоб дело суда прошло для нее благоприятно? Нет, надо так себя держать, как держит ученик, которому предстоит экзамен: что ни делает он, а экзамен нейдет из головы; такое памятование не дозволяет ему и минуты понапрасну тратить, а все время употребляет он на приготовление к экзамену. Когда бы и нам так настроиться!(1 Кор. 1, 3-9; Мф. 19, 3-12). Господь говорит, что брачный союз первоначально Сам Бог благословил, и вложил закон этот в естество наше; о тех же, кои хотят не жениться сказал: "Кто может вместить, да вместит". Ясно, что хоть и признал Он брак законом естественным, но не настолько необходимым и неизбежным, чтоб не было места безбрачию. И последнее Он разрешает, но ограждает условием, которое сближает его с законом естества. Скопец от рождения - безбрачен по закону естественному; но и тот, кто своим произволением поставляет себя в такое состояние, в каком естественный скопец находится по рождению без участия воли - становится на одной с ним линии в отношении к естественным потребностям. Следовательно, в этом отношении как первый, так и второй - естественные безбрачники. Отчего же духовное скопчество или безбрачие произвольное считают неестественным? Оттого, что не понимают естества. У них только то и естественно, что естественно телу, а что естественно духу и что вследствие воздействия его на тело становится естественным, того они не хотят считать естественным. И добро бы это были люди все из числа материалистов, а то нет: поговори с ними о чем-нибудь другом, резонно рассуждают. Молитвы Тропарь предпразднстваглас 4Христово преображение предусрящем,/ светло торжествующе предпразднственная, вернии, и возопиим:/ приспе день Божественнаго веселия,/ восходит на гору Фаворскую Владыка,// Божества Своего облистати красоту. Кондак предпразднстваглас 4Божественным днесь преображением/ человеческое все естество/ просиявает божественно,/ в веселии зовущее:// преобразуется Христос, спасаяй вся. Службы25 января: Святителя Григория Богослова, архиепископа Константинопольского 30 января: Священномученика Ипполита, папы Римского. Святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста 5 августа: Предпразднество Преображения Господа нашего Иисуса Христа. Святого мученика Евсигния Сайты приходов:Храм в честь иконы Божией Матери Одигитрия Смоленская с. Выездное (Нижегородская епархия) Храм Николая Чудотворца с. Николо-Крутины (Московская епархия (областная))
© Сайт разработан мультимедиастудией Просветительского центра собора Александра Невского

Всероссийское Иоанно-Предтеченское Православное братство Трезвение Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет Православие.Ru Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 «Сестры» — Ново-Тихвинский женский монастырь Храм святителя Николая Чудотворца при УГГУ Просветительский центр собора Александра Невского Код кнопки:

   Время генерации страницы 0.06155 c.