Главная
Новости
Фотоальбом
Форум
Гостевая
Карта сайта
Главная » Общество православных педагогов » Журнал «Просветитель» » «Просветитель» №3. Духовная культура и образование. »

09.01.2018 | СЕМИНАР «Работа со страждущими и их родственниками в деятельности приходских обществ трезвости».

02.01.2018 | Готовимся к Рождеству! Как провести Рождественские праздники жителям и гостям уральской столицы

01.12.2017 | В честь дня небесной покровительницы Екатеринбург посетят два Патриарха

20.10.2017 | На Покров в Екатеринбургской епархии стартует информационно-просветительская кампания о Царской семье

- -

- -
Общество православных педагогов

- -  

«Убеждаясь и мыслью, и сердцем» ( из книги «Пристрастие»)

 

От редакции:Академик Б. В. Раушенбах - наш современник, который в полной мере испытал на себе влияние «государственного атеизма» и сумел остаться духовно свободным. В своей книге «Пристрастие» он делится размышлениями о роли религии в жизни общества и человека, о судь­бах Православия в современной России, оставаясь при этом последовательно научным в своей аргументации. Редакция публикует фрагмент из этой книги, в котором религиозность относит­ся автором к фундаментальным свойствам человеческого бытия.


У нас существует, да и всегда существовало не­сколько прямолинейное представление о том, кто такие материалисты, и кто такие идеа­листы. Но ведь есть еще большой класс ду­алистов, о котором почему-то совсем не упоминают. Дуалисты признают одинаково первичными и дух и ма­терию. Причем, двойственность эта как раз чаще все­го проявляется именно у ученых естественно-научного профиля, у физиков, например, и это вполне объяс­нимо. Потому что, чем больше погружаешься в физи­ческие проблемы, тем больше убеждаешься, что там чего-то не хватает. Поэтому ученые, пытавшиеся по­нять окружающий человека космос, у нас, к примеру, Циолковский, в Германии - Герман Оберт, считали себя дуалистами, полагая, что все одинаково важно, и мони­стический взгляд - что важно только одно или только другое, - является в известной мере упрощением. На самом же деле реальная картина сложней. Ведь дуа­лизм - необязательно вера или, лучше сказать, конфес­сия. Это просто признаки двух начал.

Однажды мне позвонил один крупный ученый - в области математики и механики, - и сказал, что тяже­ло переболел, лежал в больнице, много времени ока­залось для раздумий, он размышлял о том, о сем и при­шел к выводу, что Бог существует. Я, говорит, теперь стал верующим (а мы знакомы много лет, и он всегда был атеистом). Но это, говорит, не значит, что я буду ходить в церковь, я по-своему связан с Богом, и мне этого достаточно.

Так вот, у нас сейчас появился большой круг людей, ко­торые, признавая существование Бога, в церковь не ходят. То есть не собираются примыкать к определенной, кон­кретной конфессии - христианской, мусульманской, буд­дистской, - им достаточно знать то, что они знают, во что по-своему верят, не посещая храма, не соблюдая религи­озных обрядов. Это и есть тот самый дуализм, о котором я говорю. И он неожиданно широко распространяется.

Нас усердно учили, что материя первична, а все остальное вторично. А многие ученые все-таки считают, что такое утверждение - чепуха. Например, Сахаров - я часто ссылаюсь на него по этому поводу, потому что он был человеком исключительной честности и смелости и никогда не подделывался и не подстраивался, - Сахаров считал, что в мире существует нечто вне материи и ее за­конов, нечто, что отепляет мир. И добавлял: это чувство можно считать религиозным. Если понимать под рели­гией такое чувство, которое говорит об осмысленности мироздания, что мироздание - не случайное собрание молекул или еще чего-нибудь, а нечто, имеющее смысл, цель, то такого мнения придерживаются очень многие. Это довольно значительная прослойка, которая признает, что существует нечто, но в церковь не ходит и не стано­вится верующей в общепризнанном значении: следовать церковным обрядам или совершать намаз сколько поло­жено раз в день, и так далее.

Пытаясь понять происходящее, я стремлюсь смотреть на это как бы со стороны. Хочу быть не «внутри», а «сна­ружи», наблюдать как бы извне. Только так можно сохра­нить объективность при изучении любого феномена об­щественной жизни. Потому что как только примыкаешь к какой-либо партии, немедленно искажается представле­ние о целом. Я пытаюсь оставаться нейтральным во время анализа изучаемого явления, то есть быть как бы и веру­ющим и неверующим, и атеистом и религиозным челове­ком одновременно. Надо отрешиться от партийных при­страстий, и тогда можно смотреть на происходящее шире. И, становясь на такую точку зрения, я вижу, что очень большое количество людей - неожиданно большое для меня, - считает, что материя и ее законы не в состоянии объяснить всю сложность нашего мира. Они это поняли, но не сделали из этого обязательный вывод о необходи­мости посещать церкви, мечети, синагоги... Может быть, в этом проявляется своеобразие нашей страны с ее спец­ифической историей, может быть, это неизбежный этап при переходе к традиционной религиозности.

Возможно, в таком отношении к религии есть некото­рая парадоксальность, опять же глядя со стороны. Я го­ворил о некоторой отвлеченной религиозности, но когда заводишь речь о конфессиях, то есть делаешь следующий шаг и переходишь к тому, чтобы жить в церкви, в широ­ком смысле слова «жить» - в христианской, мусульман­ской, еврейской, в какой - не играет роли, когда пере­ходишь к конфессиям, то возникает вопрос о том, какая конфессия тебе наиболее подходяща. Это естественна Моя точка зрения, что конфессии рождаются вместе с на­родом и менять их не следует. Скажем, для России я не вижу иной подходящей конфессии, кроме православия. Почему? А потому, что у нас вся жизнь столетиями текла по-православному. Православие вошло не только в облик храмов, но и в язык, в поговорки, в народные приметы. Вся жизнь наша православна, даже у атеистов, которые придумали когда-то моральный кодекс коммуниста. «Вот тебе Бог, а вот - порог», - так сказать может только пра­вославный, потому что в красном углу избы висит икона. То есть этим духом настолько пронизаны наше сознание, даже подсознание, что я не вижу никакой другой конфес­сии для России, кроме православия.

В последние годы, поддаваясь отнюдь не похвально­му стрем лен ию во всем подражать Америке, у нас появи­лись христианские проповедники, выступающие перед многочисленными толпам и на стадионах и в других люд­ных местах. Все это глубоко чуждо русскому менталитету, для которого характерны не подобные сборища, а уеди­ненная беседа с духовным наставником, тихая сокровен­ная молитва, все то, что у нас называлось «индивидуаль­ным подходом», но никак не митинговые страсти.

Если следовать этой логике исторически сложившего­ся национального менталитета, то и у нас абсолютно про­тивоестественны проповедники на стадионах или, услов­но говоря, пританцовывающие священники. Нам следует оставаться православными.

Понятия о том, что хорошо и что плохо, мы усвоили с детства, и они кажутся нам естественными. А ведь это православные понятия, они внушались народу тысячу лет с момента крещения. Так что многие, даже не зная об этом, живут в православном мире, по православным понятиям. И конечно, ломать этот уклад было бы неестественно

Мне могли бы возразить, что понятия «хорошо» и «плохо» - у всех в равных делах, и православие здесь ни при чем. Это глубочайшее заблуждение. Когда еще Советский Союз дружил с Китаем, я заинтересовался этой страной и одолел всю переведенную тогда на русский язык китайскую средневековую литературу, несколько тысяч страниц-она тогда издавалась у нас в больших коли­чествах. Поначалу читал с большим трудом - «Речные за­води», «Сон в красном тереме», «Путешествие на Запад», «Троецарствие», - потому что сюжетное построение ро­манов очень непривычное, но не в этом дело. В китай­ской литературе, как и в любой другой, существует по­ложительный герой, который, естественно, совершает положительные, благородные поступки. Народ очень образно прозвал в романе «Речные заводи» такого героя «Благодатным дождем». А с нашей точки зрения, деяния его временами ужасны. Европеец сказал бы об этом кон­кретном герое, основываясь на некоторых его поступках, что он последний подонок и его надо вешать, а для китай­ца он - пример благородства. Значит, нельзя говорить, что человеческие понятия всюду одинаковы. Это чушь. Каждый народ имеет свои критерии. И, больше того, не­которые поступки, которые совершают положительные герои в наших романах и которые мы считаем благород­ными, с точки зрения китайца, средневекового китай­ца - поступки редкой подлости. Поэтому нельзя говорить о морали, общей для всех людей. Для примера приведу одну ситуацию из китайского романа. Полководец, кото­рый должен начать завтра решающее сражение, накану­не боя получает письмо о том, что его отец тяжело забо­лел. Полководец, конечно, герой в лучшем смысле этого

слова. Как он поступит, будучи европейцем? Он скажет, родина превыше всего, и - пусть со слезами на глазах, - возглавит армию и выполнит свой долг. Китаец скажет: родина - это хорошо, завтрашнее сражение очень важно, но заболел мой отец, я все бросаю и еду к нему.

Вот благородный поступок в европейском по­нятии и благородный - в китайском. Они прямо противоположны.

Это общие понятия о том, что хорошо и что плохо. Но я бы подытожил так: весь образ жизни в Китае таков, таковы представления о том, что хорошо, что плохо, что они заметно отличаются от наших. И правы и мы, и они. Можно жить в той системе и все будет хорошо получаться, а можно - в нашей, и с тем же успехом. Поэтому когда мы говорим о нашем «хорошо», то имеем в виду европейско-христианские ценности. Понимать, что такое добро и что такое зло, каждый будет по-своему. Русский - так, кита­ец - этак. Понимая, что есть добро и что есть зло, человек не всегда поступит по канонам праведности, но всегда бу­дет знать, когда поступает дурно с точки зрения принятых в его обществе правил. Вынужден, может быть, так посту­пать. Но это уже отдельный вопрос.

Все чаще людям в голову приходит мысль: не назрел ли синтез двух систем познания, религиозной и научной? Хотя я не стал бы разделять религиозное и научное миро­воззрения.  Я бы взял шире-логическое, в том числе и на­учное, и внелогическое, куда входит не только религия, но и искусство - разные грани мировоззрения. Так вот, если грубо рассуждать, очень грубо, то можно сказать, что они друг от друга не зависят. Одна половина мозга занимает­ся логической частью, другая - внелогической.  Это даже в какой-то мере разделено физиологически, на левое и правое полушария.  Одно включает логические знания, в том числе и науку, и речь, и так далее, другое занимается внелогическим познанием мира, там сосредоточены чув­ство красоты, поэзия, религия... Но это очень грубая схема. Мне не хотелось бы, чтобы так препарировали человека: вот левое, вот правое, и они совершенно не связаны. На самом же деле человек - это некое единство, и ему свой­ственно целостное понимание мира. И обе части одина­ково важны, и обе части одинаково дополняют друг друга, если можно так выразиться.

У Гомера есть пример взаимодействия логической и внелогической частей нашего сознания, я уже приводил его прежде. В «Илиаде» Гектор говорит об ожидающей его трагической судьбе:

...Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью, и сердцем.

Будет некогда день, и погибнет священная Троя...

Как видите, Гектор ведает и мыслью (основываясь на рациональном мышлении), и сердцем (опираясь на об­разные предчувствия). Для дальнейшей античной тради­ции характерно разделение «мнения», то есть того, что по­лучено посредством чувств, и «знания», имеющего своим источником разум. Для целостного же восприятия мира следует, что наука и религия не противоречат, а дополня­ют друг друга, точно так же, как искусство не противоречит науке, а дополняет человеческое восприятие мира. Наука изучает законы материального мира, что не является це­лью религии. Поэтому здесь не может возникнуть никаких конфликтов или недоразумений.

Казалось бы, чистая математика не имеет ко всему этому никакого отношения. Но на самом деле это не так. Математика по своей сути - чистая логика, и тем не ме­нее она знает такое внелогическое понятие, как «красота». Люди, занимающиеся математикой, знают, что нередко существует несколько доказательств какой-либо теоре­мы. Они все безупречно-правильны, но любой матема­тик выделит из них одно или два, отличающиеся особой красотой. Эта красота является ощущением того, какими тонкими логическими ходами, переплетением их и ча­сто неожиданными заимствованиями из других разде­лов математики получено доказательства  Многие особо ценят при этом не столько результат (содержание теоре­мы), сколько ее изящное доказательство. Поэтому нель­зя утверждать, что математика не эмоциональная часть мышления.

Я нарочно взял математику, ибо этим примером пы­таюсь показать, что все сплетено. И нельзя это разрывать. Конечно, для упрощения, рассуждая грубо, грубо модели­руя, мы делим в жизни: наука-искусство. Но это возможно только в самом первом приближении. То, что это неверно, доказывает, например, следующее: вот я говорил, что ма­тематика красива, так? Но, с другой стороны, и религия -это логика.

Религиозные переживания - о них можно говорить отдельно и говорить очень много. Это сфера эмоцио­нального. Но существует ведь и богословие, совершен­ное логическое построение наподобие философских си­стем - суховатое, строгое, как математика; оно держится на логике, вспомним хотя бы великих западных католи­ческих схоластов. Это же настоящие ученые! Богословие как бы оппозиция религиозному переживанию, сухая ма­терия, которой могут заниматься и атеисты. Да, атеисты могут прекрасно заниматься богословием, ведь в нем есть некая система аксиом, система канонов, из которых логически выводится все остальное. Поэтому, несколько утрируя, Можно утверждать, что богословием способен заниматься даже человек неверующий, например искус­ствовед, комментируя богословское содержание икон.

Существование логически строгого богословия на­ряду с глубоко интимным религиозным переживанием и красота сухих математических доказательств свидетель­ствуют, что на самом деле разрыва нет, что есть целостное восприятие мира. Но если рассуждать приближенно, по­вторяю, очень грубо, то, конечно, есть и логическое - это наука, и внелогическое - это искусство, этика, религия и прочее.

Именно логически я подошел к существованию «гена религиозности», как в свое время математически показал, что понятие Троицы безупречно, я как бы «вычислил» этот «ген» из наблюдения за происходящими явлениями.


* * *

Начнем с того, что никого не удивляет, если некий че­ловек имеет способности к рисованию, а через некото­рое время из него вырастает крупный художник. Никого не удивляет, если из музыкально одаренного ребенка формируется замечательный музыкант. Больше того, мы знаем, что иногда это передается потомству: есть целое семейство художников Брейгелей, писателей Дюма, ком­позиторов Бахов, Штраусов и так далее. Иногда это проявляется через поколение, иногда через два поколения.

Если проявляются определенные способности та­кого рода, то почему не может проявиться способность к религиозному чувству? Это ведь тоже своего рода одаренность.

Обратите внимание, что. как правило, способных лю­дей не так много. Хорошо, если в школе, в одном классе, есть два-три ученика, преуспевающих, например, в ри­совании. То есть их всегда какое-то ограниченное число. Вероятно, столь же невелико и число учеников с явно вы­раженными музыкальными способностями или артистическим талантом. Но тогда естественно предположить. что таково же будет и число детей, обладающих способностью к религиозным переживаниям, тоже своего рода творчеству.

По моим подсчетам, у нас людей с ярко выраженной способностью к религиозному переживанию всего 10-15 процентов от общей массы. Примерно столько же. сколь­ко способных к какому-либо искусству учеников в классе. Такое процентное соотношение совпадает и с Западом: я беседовал однажды с пастором из Германии, оценивая количество глубоко верующих в его церкви, и мы сошлись в том. что число их примерно одинаково и у нас. и у них. Десять-пятнадцать процентов.

Как же ведут себя остальные 85-90% людей? Ответ прост: так, как принято в обществе. На Западе они посе­щают церковь, «когда положено» (в праздники); посещая церковь, постепенно приобщаются к вере, многие стано­вятся искренне верующими, точно так же. как и не наде­ленный особыми музыкальными способностями человек может стать любителем и ценителем музыки, если его с детства регулярно водили в филармонию.

У нас эти 85-90% людей просто не посещали церковь, поскольку это было опасно для служебной карьеры и ка­залось многим чем-то свидетельствующим об их «темно­те». В церковь ходили только те, кто без этого не мог жить.

Это обстоятельство не ускользнуло от внимания за­падных священников. Один из них, посетивший нас во времена воинствующего атеизма, побывал в маленьких, не парадных храмах - именно этого он и хотел, - и был поражен. Он признался: первый раз в его практике ему удалось увидеть, что все, стоящие в храме, истинно веру­ющие люди. Он определил это по их глазам. В своей церк­ви, на Западе, ему приходилось видеть таких людей тоже, но это были единицы в массе относительно равнодушных прихожан.

Так вот, люди с такой ярко выраженной способностью и потребностью к религиозным чувствам могут переда­вать их по наследству. Чтобы придать этому утверждению современную форму, я и ввел понятие «гена религиоз­ности», поскольку, по современным воззрениям, наслед­ственностью управляют гены. В этом наименовании есть, конечно, элемент условности.

То обстоятельство, что и на Западе, и во времена ате­изма у нас процент глубоко верующих был одинаков, тоже свидетельствует о «генном» характере этого феномена. Когда такая способность передается по наследству, то вовсе не обязательно отец передает ее сыну, ген этот спосо­бен проявиться и через два. и через три поколения, в традиционно атеистической семье он может проявиться у правнучки от известной своей набожностью прабабушки. Как и все другие способности - к музыке, к рисованию, к сцене...

* * *

Известно, что наследственно закрепляется только то. что в общем-то, важно. Идет некий естественный отбор важных признаков. Я пытался показать в свое время, что религиозное чувство было очень важно в далекой древ­ности. И тут надо пояснить, что я подразумеваю под ре­лигиозным чувством. Это ощущение человеком своей сопричастности грандиозным космическим процессам. Человек, который просто не знает, как ученый, что есть га­лактики, а который чувствует, именно чувствует, не пони­мая этого, может быть, даже не умея писать, но чувству­ет, что Вселенная как-то в нем отражается, - такой человек может подсознательно реагировать на эти, идущие в окру­жающем его близком или далеком космосе, процессы и в результате как бы знать больше, чем это дает логика.

Приведу простейший пример: биологам известно, что многие животные «знают», какой будет предстоящая зима, и соответственно готовят запасы корма. Ведь оче­видно, что они «знают» это на внелогическом уровне, при­чем «знают» то, что недоступно нашим ученым с их ком­пьютерами. Далее. Многие животные заранее покидают места, где может разразиться катастрофа. Наблюдение такого рода хорошо известны. Нет сомнения, что и перво­бытный человек должен был обладать такими способно­стями, ведь они были жизненно необходимы.

Древний человек, ощущая все это, в отличие от жи­вотных пытался ловить свои ощущения и сообщить о них другим членам племени. В этот момент он как бы пере­водил словами свои ощущения, что в полном объеме, конечно, невозможно. Отражавшиеся в его подсознании космические процессы он был вынужден истолковать как ощущаемое им действие неких Высших Сил, управ­ляющих Вселенной. Иногда он утверждал (наподобие древних китайцев), что такова «воля Неба», иногда - что души предков требуют того-то, иногда - что боги указы­вают на необходимость таких-то действий. И если этот человек правильно чувствовал, что полезно и что вред­но для его собратьев сегодня, если он хорошо ощущал грядущее, то он становился очень полезным для своего племени. Такие способности должны были закрепляться в процессе борьбы за существование и передаваться по наследству. Конечно, не все члены первобытной общины в равной степени обладали этой чувствительностью, и в итоге особо чувствительные становились во главе пле­мени, становились шаманами, знахарями и прочее. Они и дали впоследствии те современные 10-15% людей, об­ладающих повышенной способностью к религиозным переживаниям.

* * *

Сегодня имевшейся в прошлом у людей способности руководствоваться внелогическими «знаниями» в том же объеме, который существовал раньше, практически нет. Она пала под напором новых жизненных условий, кото­рые называют «цивилизацией»; человек уже не чувству­ет себя элементом Космоса, он скорее житель города N. живущий на улице NN. Это во многих отношениях потеря. которая в известной мере восполняется сегодня религиоз­ной жизнью, возвращающей нас к Исходному.

У нас этот процесс возвращения к Исходному проте­кает болезненно. Не следует забывать, что живущие сей­час поколения выросли в условиях воинствующего атеиз­ма, который не ограничивался пропагандой своей точки зрения (как это происходит в цивилизованном мире), а. ощущая свое бессилие, включил на полную мощность ап­парат государственного принуждения. Запрещалось все. Церковь, оплот Веры, лишили многого, даже возможно­сти делать то. что требует ее учение. - творить милосер­дие. Один современный архиерей горько заметил, что мы были единственной страной, где закон запрещал творить добро. Если еще учесть, что любую форму проповеди ре­лигиозного характера вне стен церковного храма пре­следовали в уголовном порядке, то. казалось бы. должен был воцариться «научный» атеизм. Но едва люди получи­ли свободу, как стало очевидным, что расстрелы, костры из икон, разрушение церквей, преследование религии и верующих, повсеместная пропаганда атеизма в школах, в университетах марксизма-ленинизма так ничего и не дали. Значит, религия имеет какие-то очень глубокие кор­ни и не является заблуждением, с которым легко могут справиться власть, наука, школа.

Размышлениями над «геном религиозности» я занял­ся лет десять-пятнадцать назад, а что касается конфессио­нальной жизни, жизни церкви, меня подтолкнула на это, как ни странно, работа с космосом.

Надо сказать в виде отступления, что я всегда «бо­лею» за слабую команду. Раньше, когда не было телеви­дения, ездил на стадион на футбольные матчи, вместе со всеми орал, размахивал руками - в общем, все было нормально. Но почти всегда «болел» за слабую команду. Сочувствие слабой команде и взяло верх в моем первона­чальном отношении к православию.

Как известно, после первых космических запусков происходили регулярные приемы в Кремле. На самом высоком уровне, конечно. Это потом запуски стали по­вседневностью, а тогда они праздновались необычайно торжественно, державно. Приглашались и представите­ли всех существующих в нашей стране религиозных кон­фессий. И вот я обратил внимание, что столик, за кото­рым становились наши пастыри (а приемы проходили а 1а fourchette). находился как бы в «санитарной зоне». И ни­кто не переступал невидимой черты, ограничивающей эту зону. То есть они оставались как бы в сфере отчуждения, в стерильном одиночестве. Стыдно было за наших генера­лов, партийных боссов и других приглашенных, которые боялись подойти к священникам, оказаться в сомнитель­ной ситуации. И, пожалуй, именно из чувства протеста -невыносимо видеть такую невоспитанность! - я пересе­кал границу «санитарной зоны», становился рядом с ними и беседовал. Таким образом я вступил в живой контакт с православной церковью, а так как я увлекался иконопи­сью, работал над книгой об иконах и не хотел, чтобы она была богословски безграмотной, я попросил, чтобы меня познакомили с ректором духовной академии, и он помог мне с консультациями...

Это одна линия. Другая - связана с празднованием 1000-летия крещения Руси. В ожидании этого праздно­вания я с интересом ждал появления в печати каких-либо статей на эту тему, но, к своему удивлению, не нашел ниче­го, если не считать серии поразительно глупых атеистических статей в «Комсомольской правде», в которых авторы (несмотря на свои ученые звания) демонстрировали яв­ную некомпетентность. Естественно, хотелось прочитать в прессе достойную отповедь им. но все гуманитарии мол­чали. И я опять, в одиночестве, как в свое время в Кремле, «пересек невидимую границу» и опубликовал в журнале «Коммунист» (это было. ох. как нелегко!) за год до юби­лея статью, смысл которой звучал примерно так: «Слава Богу, что нас в свое время крестили!» Ее появление вызва­ло скандал в стане воинствующих атеистов, она была не­сколько раз перепечатана в нашей стране, опубликована во многих других странах, и я был очень рад ее неожидан­но большому влиянию на складывавшееся общественное мнение. Естественно, появление в печати такой статьи еще более сблизило меня с Церковью.

Следующим этапом была ликвидация элементарной богословской безграмотности, прежде всего в связи с из­учением иконописи. В результате появились мои работы о Троице и по некоторым вопросам богословия иконопочитания. Но все это вовсе не означало, что во мне проснулся, скажем, «ген религиозности». Наоборот, я. к сожалению, таким геном, видимо, не обладаю. Как, впрочем, и ге­ном художника или искусствоведа, хотя и занимаюсь из­учением искусства. Вероятно, мне мешает это не владение «художественным геном», умением не только логически беспристрастно комментировать художественное произ­ведение, но и на внелогическом уровне чувствовать его красоту и глубину. Я, к сожалению, не могу отличить хоро­шей картины от плохой. Разумеется, я обладаю чувством красоты, но не в той мере, в какой владеют художники. И, значит, живу более бедной жизнью, чем люди, которые не только занимаются искусством, но и прекрасно его ощу­щают... То, чем занимаюсь я,- это красота логического по­строения. А в искусстве главное- внелогически красивое, и надо уметь это естественно красивое отличить от под­делки, что не всем доступно. Этим владеют истинные ху­дожники, причем блестяще. Я не умею. Это мне мешает. А может быть, в чем-то и помогает: так легче оставаться бес­пристрастным. Это касается и «гена религиозности».

Я уже отмечал, что эмоциональная настроенность тес­но связана с культурой, и в результате этой связи, каче­ства, если можно так выразиться, этой связи, может полу­читься или исламский фундаменталист, или тихий старец, который кормит птичек, на манер Франциска Ассизского. Нов принципе религиозное чувство неагрессивно, не не­сет никакого враждебного начала по отношению к другим конфессиям и к другим людям. Наряду с проявлениями фундаментализма возникают фигуры, подобные Сергию Радонежскому или Франциску Ассизскому. Но такие пра­ведники - единицы, они обладают, с одной стороны, же­лезной волей, пониманием высоких задач, стоящих перед обществом, а с другой - очень мягкой натурой, натурой альтруистического склада, терпимостью, всепрощени­ем, пониманием собственного несовершенства. И хотя их число мало, именно они служат для нас идеалом, к кото­рому надо стремиться. Но, как всякий идеал, это остается идеалом. Я не верю во всепрощенческую идиллию. Если десять-пятнадцать процентов истинно верующих станут поводырями и будут внедрять в жизнь подобную идею, то они послужат примером, и многие последуют за ними по мере своих возможностей. Но реальная жизнь, к сожа-лению, показывает, что человек праведный живет плохо и бедно, а проходимец в земной жизни процветает. И так было всегда. Поэтому я не вижу здесь особых перспектив. Люди все-таки прагматики, и нужно просто создать ат­мосферу, в которой достойное поведение будет особо це­ниться обществом, хотя, как это ни парадоксально, то. что делают все. не может быть «безнравственным». Оно будет безнравственным по существу, но не в понимании этих людей. И это. безусловно. Сейчас, например, все в той или иной мере воруют, поэтому воровство кажется чем-то простительным. Изменить подобный низкий стереотип можно, только изменив соответствующие условия жиз­ни - чтобы воровство перестало быть необходимостью. Тогда привлекут внимание и высокие примеры достой­ного поведения. И. может быть, что-нибудь получится. Но невозможно, чтобы все стали равными преподобно­му Сергию, хотя в наше сложное время общероссийский подвижник, аналогичный преподобному Сергию, был бы очень нужен.

Сейчас в церковной жизни идут некие непростые про­цессы. С одной стороны, возвращение к древним ценно­стям, и это. безусловно, хорошо. Если только это действи­тельно ценности. А с другой стороны, очень плохо, если это мода. Нынче церковь, к сожалению, это то, что модно. Многие из тех, кто сейчас посещает храм, люди, просто ду­мающие, что так принято. Если это не сопровождается вну­тренним чувством, внутренней потребностью, то это фор­мальное «отбывание номера», который стал модным. А мода абсолютно противопоказана всякой религии. Мода рождает суррогаты, и очень опасные. И я считаю, что на­шей Церкви сейчас грозит опасность быть просто модной. Ведь мода - это то, что проходит, потом двадцать лет бу­дет модно не ходить в церковь. Как юбки - сейчас модны короткие, потом модны длинные, и тогда их меняют. И дай Бог, чтобы эти люди, которые пришли в церковь из моды, стали там общаться с хорошим священником, чтобы, как говорили раньше, перековаться, чтобы через два-три года Церковь стала для них потребностью, а не модой.

Другая опасность для нашей Церкви состоит в том, что она чрезвычайно расширилась. Открыто много храмов, все это хорошо, но одновременно приводит к ускоренной подготовке, а значит - к падению уровня священников и, в результате, общего состояния Церкви. То есть появляется ряд негативных моментов.

Очень часто говорят о не всегда разумном отношении церковных властей к бесценному культурному наследию нашего народа. Иногда, отстаивая свои, в общем, закон­ные права, представители Церкви ведут себя вызывающе, разрушая созданное веками представление о священнике, как о мягком и добром человеке. Даже если такие случаи немногочисленны, молва о них распространяется мгно­венно. Кроме того, весьма прискорбно, что современная Церковь (возможно, следуя давним традициям сначала «императорской», а потом и «советской» церкви) далеко не всегда реагирует на животрепещущие проблемы, вол­нующие народ: не осуждает сегодня решительным обра­зом всеобщую коррупцию и воровство, процветающие у нас. не осуждает противоестественную, сравнительно с Западом, разницу между богатыми и бедными, что тоже не способствует росту ее авторитета. Все это бросает тень на Церковь, отрицательно влияет на интеллигенцию, ко­торая тогда, когда это было опасно, помогала Церкви, а сейчас начинает от нее отходить. Мне кажется, что Церкви следует проанализировать такие явления, какими бы ма­лочисленными они сегодня не были.

Для выражения необъятной Божьей Милости люди изобрели когда-то слово «любовь». Любовь - понятие широкое. Любовь охватывает все, и лучше всего об этом сказано в послании апостола Павла коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая или кимвал бряцающий. Если имею дар пророчества и знаю все тайны, и имею вся­кое познание и всю веру, так что могу и горы перестав­лять, а не имею любви - то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, - нет мне в том никакой пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не пре­возносится, не гордится; не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего на­деется, все переносит. Любовь никогда не престает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится...» (1 Кор. 13, 1-8).

Это поучение прекрасно само по себе, но мне оно показалось важным еще и в другом отношении. Павел фактически указал на то, чего люди часто не замечают: настоящее религиозное чувство, которое тут явно под­разумевается, не требует доказательств. Примитивный атеизм, который у нас проповедовался, говорил: наука доказывает то, наука доказывает се. Но помилуйте, если я влюбился в девушку, что наука доказывает?..

Честертон, сказавший в биографии Франциска Ассизского, что «вера... подобна не теории, а влюбленно­сти», прав: влюбленность - чувство другого класса. Это внелогическое чувство, чувство как бы из другого полу­шария мозга... И если вера - это влюбленность, то она не поддается никаким логическим обоснованиям. Ее нельзя логически и опровергнуть. То есть, если я люблю девуш­ку, то что бы ни говорили мне родители - что она стер­ва, что я буду с нею несчастен, приводя соответствующие доказательства, всякие доходы и расходы, и рост, и вес, и еще что-нибудь, - на все это влюбленному наплевать. Никакие, казалось бы, научно безупречные доводы не мо­гут опровергнуть влюбленности, и это надо понять. Все, что касается веры-влюбленности, неподвластно логике. Именно поэтому атеистическая пропаганда, которая ста­вила своей целью научное опровержение религии, позор­но провалилась.

Еще Флоренский обратил внимание, что особенно­стью православия, в отличие от других христианских конфессий, является опора на любовь в самом широком смысле этого слова. И как хотелось бы. чтобы эта любовь, свойственная православному менталитету, проявилась в нашей сегодняшней жизни с ее беспределом, преступно­стью, забвением высоких нравственных начал.

-



Старый стиль 6Февраль воскресенье Новый стиль) 19Февраль Неделя мясопустная, о Страшнем суде. Глас 2. Заговенье на мясо. Поста нет. Cовершается служба, не отмеченная в Типиконе никаким знакомПрп. Вукола, еп. Смирнского (ок. 100). Мцц. Дорофеи девы, жен Христины, Каллисты и мч. Феофила (288-300). Мц. Фавсты девы и мчч. Евиласия и Максима (305-311). Мч. Иулиана Емисского (312). Прпп. Варсонофия Великого и Иоанна Пророка (VI). Свт. Фотия, Патриарха Константинопольского (891). Мцц. дев Марфы, Марии и брата их, прмч. Ликариона отрока. Сщмч. Димитрия пресвитера и мч. Анатолия (1921). Сщмч. Василия пресвитера (1930). Сщмч. Александра пресвитера (1938). Евангельские ЧтенияУтр. - Ев. 2-е, Мк., 70 зач., XVI, 1-8. Лит. - 1 Кор., 140 зач., VIII, 8 - IX, 2. Мф., 106 зач., XXV, 31-46. Святитель Феофан Затворник. Мысли на каждый день года Свт. Феофан (Говоров), Затворник Вышенский (1 Кор. 8, 8-9, 2; Мф. 25, 31-46). Страшный суд! Судия грядет на облаках, окруженный несметным множеством небесных сил безплотных. Трубы гласят по всем концам земли и восставляют умерших. Восставшие полки полками текут на определенное место, к престолу Судии, наперед уже предчувствуя, какой прозвучит в ушах их приговор. Ибо деяния каждого окажутся написанными на челе естества их, и самый вид их будет соответствовать делам и нравам. Разделение десных и шуиих совершится само собою. Наконец все уже определилось. Настало глубокое молчание. Еще мгновение - и слышится решительный приговор Судии - одним: "приидите", другим: "отыдите". - Помилуй нас, Господи, помилуй нас! Буди милость Твоя, Господи, на нас! - но тогда поздно уже будет взывать так. Теперь надо позаботиться смыть с естества своего написанные на нем знаки, неблагоприятные для нас. Тогда реки слез готовы бы были мы испустить, чтоб омыться; но это уж ни к чему не послужит. Восплачем теперь, если не реками слез, то хоть ручьями; если не ручьями, хоть дождевыми каплями; если и этого не найдем, сокрушимся в сердце и, исповедав грехи свои Господу, умолим Его простить нам их, давая обет не оскорблять Его более нарушением Его заповедей, - и ревнуя потом верно исполнить такой обет. Молитвы Тропарь преподобного Вукола, епископа Смирнскогоглас 4Правило веры и образ кротости,/ воздержания учителя/ яви тя стаду твоему,/ яже вещей истина,/ сего ради стяжал еси смирением высокая,/ нищетою богатая./ Отче Вуколе,/ моли Христа Бога,/ спастися душам нашим. Службы6 февраля: Преподобного Вукола, епископа Смирнского Сайты приходов:Храм Покрова Пресвятой Богородицы с. Романово (Тульская епархия) Храм сщмч. Александра Телемакова Чумакинского с. Чумакино (Барышская епархия) Статьи на Православие.Ru «Будь миротворцем своего сердца…»Как поступать, когда сомневаешься, подавать ли милостыню? Что делать, если «сгоряча» взял на себя дело выше своих сил? Как относиться к человеку недобросовестному? 17-я гомилия патриарха ФотияДиакон Владимир Василик17-я гомилия была произнесена святым патриархом Фотием в Великую субботу 867 года в Святой Софии Константинопольской. Святые мученицы Марфа, Мария и преподобномученик Ликарион отрокОднажды, когда мимо проезжал языческий правитель того края, сестры выглянули в окно и громко объявили, что они христианки. Правитель вынужден был арестовать дев, сожалея об их цветущей юности. Они отвечали, что смерть за Христа – не конец, но путь к вечной жизни. Житие священномученика Василия Надеждина«Мне больно и жутко не за себя, не за тебя… но за многих русских людей, губящих свои души», — писал Василий Федорович в начале сентября 1918 года. Слово в неделю Мясопустную (О Страшном Суде)Священномученик Фаддей (Успенский), архиепископ ТверскойЕсли в толпе кто-либо крикнет: «Пожар!», не все ли тотчас потеряют спокойствие и равновесие духа, начнут искать выхода, а если выход не обеспечен, то не приходят ли в ужас, заставляющий забыть все остальное и искать только одного спасения жизни? Но вот святая Церковь вопиет: «Суд при дверях! Огонь геенны уже возгорелся во многих душах!» А люди слышат то почти равнодушно, и никто не трогается почти, чтобы предпринять хотя нечто для спасения погибающей души. Синаксарь в неделю мясопустную, о Страшном СудеВ сей день совершаем память Второго и Страшного Пришествия Христова, которую святые отцы поместили после двух притч, чтобы кто-нибудь, узнав из них о Божием человеколюбии, не жил в лености, рассуждая так: человеколюбив Бог, и когда я оставлю грех, то мне будет легко всё исправить. Есть ли адские муки?Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)Други наши, сегодня, в неделю о Страшном Суде Божием, грядущем, как тать, на всю вселенную, дне, когда решится окончательно и бесповоротно участь всякого земнородного, живущего и уже поглощенного смертью, когда каждый из нас услышит или: “...приидите, благословеннии Отца Моего, наследуйте уготованное вам Царствие от сложения мира”, или: “...идите от Мене, проклятии, во огнь вечный, уготованный диаволу и ангелом его”. Слово перед исповедью в неделю о Страшном СудеПротоиерей Валериан КречетовВсякий грех, который ты видишь вокруг себя, должен напоминать тебе о твоей греховности. Через это чувство появляется, по милости Божией, и смирение, то есть действительное сознание своих немощей. И это чувство было присуще всем святым. Слово на Второе пришествие Господа нашего Иисуса Христа. Часть IПреподобный Ефрем СиринХристолюбивые братья мои, послушайте о Втором и страшном пришествии Владыки нашего Иисуса Христа. Вспомнил я о том часе и вострепетал от великого страха, помышляя, что тогда откроется. Кто опишет это? Какой язык выразит? Какой слух вместит в себя слышимое? Тогда Царь царствующих, восстав с Престола славы Своей, сойдет посетить всех обитателей вселенной, сделать с ними расчет и, как следует Судии, достойным воздать добрую награду, а также подвергнуть казням заслуживших наказание.(MP3 файл. Продолжительность 21:28 мин. Размер 10.4 Mb ) Слово на Второе пришествие Господа нашего Иисуса Христа. Часть IIПреподобный Ефрем СиринКак есть различия наказаний здесь, так и в будущем веке. Живущие во вражде между собой, если случится им в таком состоянии переселиться из тела, в час Суда найдут себе неумолимое осуждение и как ненавистные будут посланы в кромешный огонь и нескончаемую тьму, потому что пренебрегли легкую заповедь Господню, которая гласит: любите друг друга – и отпущайте до семьдесят крат седмирицею.(MP3 файл. Продолжительность 17:38 мин. Размер 8.5 Mb ) Поучение в неделю мясопустную. О втором пришествии ХристовомВострепещут праведники от безмерной славы явившегося Судии, они воззрят на свои правды, и эти правды представятся им при свете Высшей Правды ветхими рубищами нищих: в правдах своих они не увидят залога к помилованию своему, – будут ожидать помилования от одной бесконечной Божией милости. Толкование Евангелия на каждый день года. Неделя мясопустная о Страшном СудеПротоиерей Александр ШаргуновЭти слова Евангелия — о тайне Первого и Второго При­шествия Христова. Первое Пришествие Его на землю было в уничижении, так что Его нельзя было отличить от других людей. Господь явился столь смиренно, что никто не заметил Его появления. Второе Пришествие будет совершенно иным: «Когда же приидет Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет на Престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы». Правда ли, что Страшный Суд будет проходить на Елеонской горе близ Иерусалима?Иеромонах Иов (Гумеров)Честный отче, я неоднократно слышал о том, что Страшный Суд будет проходить на Елеонской горе, близ Иерусалима. Скажите, это следует из Священного Писания или церковного Предания, либо это всего лишь фольклор? Почему Страшный Суд будет вершить именно Иисус Христос?Иеромонах Иов (Гумеров)Отче, объясните, пожалуйста, почему в Судный день суд вершит именно Иисус Христос? Спаси Вас Господи. После Страшного суда останется ли такое понятие как «время»?Иеромонах Иов (Гумеров)Меня интересует такой вопрос: после Страшного суда останется ли такое понятие как «время»? Всенощное бдение накануне Недели мясопустной в Сретенском монастыре24 января / 6 февраля. Суббота мясопустная. Сретенский монастырь. Великая вечерня, утреня. Хор Сретенского монастыря. (MP3 файл. Продолжительность 187:34 мин. Размер 90.1 Mb) Божественная литургия в Неделю мясопустную, о Страшном суде в Сретенском монастыре
© Сайт разработан мультимедиастудией Просветительского центра собора Александра Невского

Всероссийское Иоанно-Предтеченское Православное братство Трезвение Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет Православие.Ru Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 «Сестры» — Ново-Тихвинский женский монастырь Храм святителя Николая Чудотворца при УГГУ Просветительский центр собора Александра Невского Код кнопки:

   Время генерации страницы 0.05941 c.